24.01.2010 21:51 Вставить в блог Версия для печати

Абстракционизм и демократия

Тема: ЗАПИСКИ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА
Автор: Егор Холмогоров
Есть широко распространенное суждение, над которым в кругу посвященных принято издеваться. Мол, только тупые обыватели типа Хрущева говорят, что абстракционизм — от неумения рисовать. Мол, «рисовать абстракцию гораздо сложнее, чем быть реалистом» (следует патетическое надувание губ). Это, конечно, дешевые отговорки. Триумф абстракции напрямую связан с падением художественной техники. Но вопрос в другом: каковы были существенные причины, которые заставили художественный мир перейти к этой манере письма. Ведь художники не на помойке себя нашли, и с чего бы им вдруг брать и дружно всем цехом ронять уровень, да еще и подтравлить тех, кто, как советские соцреалисты, старался технику сохранить? Тому есть вполне веские причины.

ХХ век стал, как известно, веком демократизации быта и искусства. Началось это, собственно, еще в XIX-м, но в ХХ-м всё стало по-настоящему, на поток.

Массы пришли в театр, а вскоре театр им заменило кино. Массы пришли на концерты, а вскоре концерты стали проводиться на стадионах и играть на них стали на трех аккордах. Массы пришли в литературу — и стали покупателями детективов, причем не только Конан Дойля, но и Пинкертона.

Всюду прорыв масс к культуре сопровождался увеличением валового культурного продукта. Толпы заполняли всё и требовали больше, больше и больше. Те области искусства, которые не были способны на массирование своей продукции, быстро были вытеснены на периферию общественного внимания. Там же, где массирование произошло, произошло и естественное падение качества, треш занял массу места и стал скорее определять норму, чем равняться по ней.

Больше всего повезло тем искусствам, которые были с самого начала связаны с тиражированием копий — кино, музыке, особенно поп. Там тоже стало полно валового треша, но шедевр точно так же подлежал тиражированию, как и треш. Хуже всего стало там, где артефакт не поддается тиражированию, то есть, прежде всего, живописи.

Согласитесь, что репродукция живописного полотна ни в малейшей степени не является подобием оригинала. Вешать на стену репродукцию — это то же, что вешать вырезанную картинку из журнала «Огонек». Массированный обыватель же стремится украсить свой дом «произведениями искусства». Настоящими. Существующими именно в одном экземпляре.

А вот кадры, которые могут изготавливать такие произведения, весьма ограничены. Художников всегда немного, рисовать им приходится учиться долго. И отнюдь не каждый способен на то, чтобы действительно этому выучиться. Предложение явно отставало от спроса. И художественная среда начала искать «инновационный» выход.

Рубеж XIX-XX века — это лихорадочные поиски художественной средой способа оставаться художником и продаваться, не умея при этом хорошо рисовать и не убивая времени на владение художественной техникой. Собственно, первыми попробовали импрессионисты, попытавшись рисовать нечетко, размыто, передавая «настроение». Но импрессионизм подвело то, что его основатели были сплошь объективно выдающимися художниками. Они задали планку, до которой массовому художнику все равно тяжело было достать. Потом пошли эксперименты с примитивами. На примитивы умилялись, но обыватель слишком хорошо чувствовал, что его кормят художественной овсянкой, а не продуктом, и держат за дурачка.

И вот наконец-то гениальный выход был найден в абстракционизме. Абстракционизм подавал себя как тонкое и изощренно интеллектуальное искусство, как проникновение в глубины. То есть игра с обывателем шла не на понижение, а, как обыватель думал, на повышение. С другой стороны — можно было бы не то что совсем не учиться, но можно было не заморачиваться на второстепенные подробности техники, которые так важны для академической живописи, можно было обходиться без эскизов, моделей и даже натурщиц (простые люди вообще почему-то очень преувеличивают мощь фантазии художника), то есть технологический процесс очень сильно упрощался. Абстрактная живопись хоть и не стала массовой в том смысле, в каком кино и рок-н-ролл, но зато стала доступна для умножившихся мало-мальски обеспеченных обывателей, которые получили возможность повесить у себя в гостиной хотя бы одну «настоящую картину», а не репродукцию и не примитивчик с толкучки.

Понятно, что в абстрактной живописи возможно совершенство формы, как и в любой другой. То есть является ли абстракционизм искусством, вопрос не стоит. Можно писать на холсте музыку всего двумя-тремя красками, как это делает, к примеру, Вулох. Но это уже вторичный ход. Оказавшись в новых заданных рамках, талантливые художники начинают говорить на принятом языке, даже если могут и по-другому (а талантливые художники обычно могут по-всякому).

Но как технология культурного производства он оказался плодом массового искусства. Единственным экономически рентабельным решением противоречия между требуемой правилами игры «штучностью» художественного товара и начличествующим массовым спросом. Тем более что, отметим это, абстрактная живопись и техническому тиражированию гораздо лучше поддается, нет таких диких проблем с цветопередачей, с фактурой материала и т.д. И тут тоже выигрыш.

Понятно, что когда люди «могут себе позволить», они стремятся купить нечто поближе к академической живописи. По крайней мере, не абстракцию, а сюрреализм, оказавшийся очень удобным «абстракционизмом для богатых».

С другой стороны, в середине XX века произошел еще один перелом. Технология актуального искусства, технология консервной банки оказалась еще дешевле, чем абстракция. А стало быть, еще массовей и еще прибыльней.

В СССР, где был Единый Заказчик, технический уровень какое-то время держался, но в итоге тоже упал под соединенными ударами с одной стороны — идеологических воинов абстракции, а с другой — хрущевски-брежневского удешевления культуры, которое реализм фактически принудительно превратило в примитивизм. Если сравнивать искусство этой поры с простебывавшим его соцартом, то сегодня трудно понять, где подлинник, а где пародия.

Однако соввласть проделала с авангардистами злую шутку, их искусство не стало рыночным. Когда соцреализм рухнул, то массовый покупатель искусства если и нашелся, то его вкуса хватает максимум на примитив (то есть на удешевленный соцреализм). А вот актуальные авангардисты так и остаются предметом очень элитарного потребления, причем ограниченно элитарного. Спрос формируется практически принуждением покупателя «любить это». Причем основным способом принуждения является скандал и указания на дядь с Запада, которые такое любят, — будь не хуже их.

Во всем этом я усматриваю некоторые возможности. Если русская художественная школа ухитрится придумать способ делать нечто дешево, быстро, много, в реалистической манере, но без скатывания в примитивы (делать дорого, не очень медленно, много и с очень высоким качеством у нас умеют, что доказывает феномен того же Рыженко), то, пожалуй, можно совершить новую художественную революцию.